pharmakos (pharmakos) wrote,
pharmakos
pharmakos

Categories:

еще одна причина для молчания

Известно, что во многих слабо кодифицированных областях гуманитарного производства не существует не только сколько-нибудь надежных критериев определения качества текста (высокого/низкого уровня), но и консенсуса среди экспертов. Даже в относительно хорошо сработанных группах (редакциях, издательствах и т. п.) нередко можно встретить ситуацию, когда один и тот же текст одними оценивается как «гениальный», а другими – как «бездарный» или «безумный». Причем в следующем раунде, например с другим текстом, оценки могут измениться на противоположные — то есть нельзя сказать, что имеет место просто экспрессия индивидуальных установок.

Помимо чисто институциональных причин во всей этой механике оценок есть занятный когнитивный момент: а именно проблема со «средними» продуктами, которые как раз и должны составлять мейнстрим. Поскольку критериев не существует, а всякая экспертная оценка таит в себе условия для возобновления конкуренции внутри самих экспертов, любые «средние» оценки легко приравниваются к «неопределенным». То есть к «плохим». В условиях борьбы и невозможности ссылаться на внешние критерии «среднее» является самой неудачной ставкой. По большому счету, история оценок «великого» и «экстраординарного» – идеальное поле для специалистов по поведенческой экономике в стиле Канемана, которые могли бы, скажем, показать, что «крайние оценки» выигрывают просто уже тем, что они более убедительны для самого оценивающего. Нам обычно не нравится, когда мы оцениваем не слишком интенсивно, такая «слабая оценка» ощущается как собственная неуверенность. Куда лучше «рубить с плеча»! Разве не кажется такой сплечеруб смелым и уверенным – прежде всего, самому себе? То есть на первом (условно) этапе крайняя оценка выгодна когнитивно, поскольку предлагает убедительную историю, связывающую данный продукт с некоей более общей историей (например оценкой автора), подтверждающей, опять же, компетентность и проницательность оценщика. Известно, скажем, что в российской среде многие гуманитарии считают ненужным читать книги коллег, просто потому, что «они и так их знают» (авторов, а не книги). Мы получаем удовольствие от крайности, ведь, в конечном счете, чем более оценка крайняя, тем большая для нее нужна коммуникативная отвага и проницательность (особенно если остальные не готовы на крайность). На втором этапе такая крайняя оценка неизбежно сталкивается с противоположностью (например мнением другого эксперта), что вызывает желание еще больше инвестировать в крайность, поскольку символическая конкуренция не может быть выиграна путем «сведения к среднему». Никому не интересно прийти к «средней», но блеклой и «неубедительной» оценке.

В результате, к примеру, некоторые традиции построены на исключительно крайних оценках. Аналитическая философия (единственная, которая попыталась решить эту проблему путем выстраивания наукообразного рамочного аппарата) принимает, по сути, «континентальную» философию только до Канта, тогда как вся немецкая классика (начиная с Фихте) истолковывается как нечто крайнее, безумное, не заслуживающее внимания и т. п. Эти оценки были сделаны так давно, что уже не являются проблемой.

Но, разумеется, когнитивно выгодные крайние «оценки» незаметно для самих себя все равно обыгрывают предполагаемые «средние значения», тот или иной горизонт мейнстрима, который ими и укрепляется, и иногда ставится под вопрос. В этом отношении задача максимум всегда – не получить крайнюю оценку, что несложно, а претендовать на мейнстримную позицию как таковую, т. е. превратиться из объекта оценок в их фон, что уже достаточно сложно в условиях принципиального разброса оценок. Аристотелевский этический принцип отрицания крайностей в этом случае следует понимать буквально: задача в том, чтобы избежать случайного разброса крайних оценок, которые задаются тривиальной когнитивной экономией, но совпасть с фоном или превратить его в себя. Но эта задача, по сути, может решаться не менее тривиальным повторением. Любая крайняя оценка (безумный текст /великий / бессмысленный) проецирует саму себя в свой материал, представляя его как некоторое отклонение (от центра, который не известен). То есть любая когнитивно выгодная и приятная оценка на деле пытается получить алиби в том, что исключает свой объект в качестве случайного и анормального. Противостоять этому можно только постоянством.

Известная философская максима, согласно которой философ всю жизнь думает только «одну» мысль, оказывается, поэтому, максимой высказывания в условиях постоянного шума и борьбы оценок, которые легко выводят все высказанное в позицию отклонения. Крайняя оценка выгодна вдвойне – мы показываем себя, утверждаем свою уверенность, но при этом «умываем руки», ясно свидетельствуя, что с объектом оценки далее не придется иметь дела. Такую быструю тактику оценки/отвержения в их единстве подрывает только повтор, развивающий известный прием «не мытьем, так катаньем».

Позитивное однообразие в мышлении – не более, чем известное по теории информации redundancy, дублирование, на которое необходимо идти в условиях, когда совершенно не известно, что тебя поймут или вообще заметят в качестве сигнала (то есть не используют для производства крайних оценок). Это стратегия того, кого буквально невозможно «нормально» услышать: в этом случае надо сказать одно и то же множеством разных способов. Разумеется, для самого автора ситуация точно такая же: он не является владельцем своего постоянно дублируемого сообщения, то есть без этого дублирования оно и ему представляется крайним и отклоняющимся. Дублирование – это такое повторение, которое производит мейнстрим на том чисто механическом уровне, который поддерживает субъективно инвестируемые оценки: повторение создает паттерн, который не так-то легко обвинить в крайности. Само это постоянство уже указывает на то, что крайняя оценка сама является, в каком-то смысле, крайностью, случайной аберрацией. Материал «дает сдачи», но лишь путем крайне тривиального «упорства», напоминающего действия африканцев, переговаривающихся за счет барабанов. Или, что то же самое, любая интеллектуальная стратегия в этом случае представляется способом элементарного производства знака за счет удвоения означающего, которое указывает на то, что это именно означающее, а не случайный феномен. Аристотелевская нелюбовь к крайности – это идеология поиска внеземного интеллекта, который следовало опознать именно по регулярности повторяемого сигнала (который, как известно, так и не обнаружили).

Существовала апокрифическая история, согласно которой Деррида как-то ответил Хабермасу, что не будет спорить, а просто заселит все кафедры своими учениками, так что они постепенно вытеснят хабермасовских. Деррида — не спорщик, а «матка», пытающаяся распространить свои гены по всему пространству академии. Это принципиальное и циничное «пренебрежение» к «диалогу» показательно именно как анекдот, который следовало бы выдумать, даже если его не было. Административный рычаг, предположительно используемый Деррида, указывает, в таком случае, не на примитивно понимаемую «социологию философии» (социальные связи определяют распространение влияния), а на некий предел в формировании мышления как такового, когда оно – в базовом концепте «итерабельности» - сталкивается со своим собственным чисто механическим условием «redundancy». Не является ли мыслитель по существу своему долдоном, ведь в противном случае он остается просто «верхоглядом», либертеном, который получает удовольствие от каждой мысли, но не утруждается ее повторением, а потому не производит одной «мысли», хотя высказывает много разных «мыслишек»? И, конечно, деконструкция – лишь способ уйти от этого единственного способа производства мышления (не его, разумеется, содержания, а самой «формы мысли», благодаря которой нечто определяется как мысль, а не нечто иное), то есть способ показать, что, хотя интерабельность — базовый принцип значения, собственно дублирование невозможно, поскольку оно не способно сохранять «одно и то же» в различных сигналах, посылаемых через космос. Вероятно, именно поэтому внеземной интеллект так и не был найден — он не создал раньше нас ядерную бомбу и не погиб в Третьей мировой войне, он просто раньше нас освоил деконструкцию.
Tags: philosophy draft
Subscribe

  • К натурфилософии боли

    Понятно, зачем эволюционно нужна боль наружная, например от порезов, ушибов, вывихов, растяжений и т.п. Она предохраняет от дальнейших повреждений,…

  • антагонизм против урбанистики

    Несколько примечаний к лекции про «1%» (см. аудио и презентацию с картинками). Мемовую картинку из Леви-Стросса (деревня виннебаго, разбитая в…

  • Видеть сам хронос

    Видео-камеры, транслирующие изображения на сайт премьера, несомненно, оживили интерес к старой модели «паноптикона», как и вообще ко всему, что…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments