Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Джонс

Гетеросексуальный ген

Права геев общественность решила защищать с той позиции, что это "природа так решила". Дар такой. Или гандикап - пока неясно. На какой-то передаче Эха постоянные ведущие даже провели мысленный эксперимент: сами они такие натуралы, что даже если бы им, по их словам, круглые сутки показывали, как Заводному Апельсину, гейские фильмы, они бы - настоящие пионер-герои - ни на йоту бы не сдвинулись от своей гетероориентации, не заинтересовались бы, не отступили. Ничто в них не поколебалось бы, такие вот они уверенные в себе, от природы рожденные гетеросексуальные мозги в бочке.

Конечно, природу имеет смысл задвать именно так - как "меня пытали, но я ничего не сказал", артефакт, произведенный как остаток предельного культурного давления. После аргумента о природе есть разные варианты позиционирования гомосексуальности, например "инвалиды" или "люди-X", но это уже не важно, если задан отправной пункт. В общем, 30 лет гендер-стадиз прошли даром. Да и, кстати говоря, сейчас, конечно, аргумент о "культурной" детерминации выглядел бы столь же архаичным, как и старая советская социобиология, поскольку в этом случае культура мыслится все еще как "вторая природа", - источник детерминаций, генезиса, анамнеза и т.д. То есть как еще одна история болезни.
Джонс

К натурфилософии боли

Понятно, зачем эволюционно нужна боль наружная, например от порезов, ушибов, вывихов, растяжений и т.п. Она предохраняет от дальнейших повреждений, кладет поврежденный орган «в лазарет» за счет того, что хозяин органа начинает относиться к нему более бережно, или же переводит его на карантин, привлекая дополнительное внимание. В любом случае внешний орган изымается из физического «оборота». Но зачем нужна внутренняя боль, боль от внутренних органов – ведь их хозяин не только не имеет к ним доступа, но в большинстве случаев и не представляет, что там у него внутри, а если и представляет, никакого значения это не имеет, поскольку изъять он из оборота здесь ничего не может, как и изменить. Внутренние органы совершенно не пластичны.

Поэтому внутренняя боль представляется не эволюционным достижением, а пережитком, атавизмом того устройства, когда ничего внутреннего не было. Когда человек (или его предок) был полностью открыт и мог не только воздействовать сам на себя, но и легко подвергаться воздействию со стороны других и среды. Самоаффицирование доступно не субъекту во времени, как думал Хайдеггер, а разве что кишечно-полостному – у него нет ничего внутреннего, его внутреннее – это лишь то внешнее, которое посередине. Собственно, просветленное тело, которым нас манят теоретики воскресения и/или трансгуманизма, не будет иметь ничего внутреннего (или, что то же самое, темного). Естественно, это не значит, что оно будет как у медузы. Степень возможного воздействия должна быть тоже крайне велика (чего нет у коралла) – как, например, в случае волос, произвольно укладываемых в новую прическу. Каждый элемент тела должен быть "доступен" каждому другому и при этом должен иметь возможность изменяться при получении такого доступа, то есть тело может быть выполнено в качестве, например, программных объектов, сообщающихся друг с другом по тому или иному протоколу и с заданными возможностями транформации каждого из них (Хокинг тут - только первый шаг в этом направлении, и возможно неверный). То есть важен не только факт открытости, внешности, но и степень возможного изменения. Соответственно, просветленное тело – это такая обобщенная, генерализованная прическа, полностью совпадающая с телом. Тело-шиньон. С ним можно сделать все, что угодно – выдрать волос совершенно безболезненно, обстричь, но при этом выдирание и подстригание радикально меняет форму (внешность соединяется с абсолютной пластикой). Так что ногти и волосы - это, на самом деле, не то лишнее в теле внутренних органов, которое можно отбросить, а то, с чего начинается его самоаффицирование - в конце-концов, разве любой трансгуманизм не мечтает о том, чтобы каждая медицинская манипуляция полностью совпадала с маникюром или укладкой?

Иными словами, такое тело состоит из органов-волос (одновременно конечностей и "внутренних органов"), которые в пределе получат даже возможность вытащить себя из болота, как Мюнхгаузен (поскольку для тела-шиньона это предел открытости и аутоаффицирования), а именно остричь(ся) наголо. Рефлексивный предел просветленного тела (когда его субстанция становится субъектом) – это тело-шиньон, остриженное наголо при отсутствии субстрата в виде скальпа (и всего прочего органического довеска). Кстати говоря, Декарт ввел понятие «протяженной» материи именно для того, чтобы в материи не скрывались никакие скрытые свойства, то есть чтобы она была полностью просвещена светом разума и предельно открыта. Но он, конечно, не мог думать, что настоящая материя может состояться только после своей рефлексивной обработки, которой, в свою очередь, предшествует эволюционное развитие тела-шиньона, абсолютной пластичности само-воздействия, выходящей далеко за пределы любых образовательных или фитнесс-проектов. Разве что йога предчувствовала тела-шиньоны, поскольку ее суть в том, чтобы уметь одной частью тела дотянуться до любой другой, но с внутренними органами это все равно возможно лишь косвенно в силу отсутствия самого протокола касания.
penguin

Сердитый – давно не битый

Как я вижу, народ на годовщину Болотной развлекается еще и тем, что записывает себя в авторы: так же, как пол-Москвы, как известно, ездили в автозаках с Навальным, немалое число политических фигур и аналитиков записывают себя в авторы ключевых «мемов», например «рассерженных горожан». В том числе и «истинные» авторы, имеющие, конечно, тоже коллективный характер. Вопрос в том, насколько здесь вообще важна «функция автора».

Есть ли смысл заниматься генетической критикой термина «рассерженные горожане», «новые сердитые» и т.п., то есть выяснять, кто «придумал» эти термины, как если бы само их изобретение автоматически гарантировало авторство и на события, чтобы можно было бы разыграть некую постреволюционную политику копирайта? Сомнительность генетической критики понятна уже из того, что политический копирайт не действует на манер обычного, то есть по умолчанию. Дело в том, что «ввести» «мем» нельзя иначе, как закавычив его в качестве мема, то есть указав явно на то, что он уже существует как нечто сложившееся и придуманное кем-то иным. Быть автором в этой сфере можно только в том случае, если делаешь вид, что у кого-то списываешь, хотя бы у реальности. Например, в докладе ЦМР, где использовался термин «новые сердитые», кавычки говорят о том, что «сердитые уже есть» («налицо»), причем даже на уровне наименования. Любой действующий политический термин требует ретроактивности, то есть он должен постфактум организовывать то, что и так уже было понятно, но именно поэтому он отменяет возможность установления авторства: авторы есть только у недействительных терминов, которых, разумеется, тоже хватает. Придумать некий политический, а не политологический термин можно только в том случае, если он уже open source и если он уже существует в качестве именно «исполняемого текста» (как .EXE), а не просто докладного конструкта.

Но за этой небольшой структурной подробностью скрывается еще более интересный момент: внимание к тому, кто «сказал» первый и кто «занес» знания выше, выявляет слепое пятно в самой структурации терминов/знаний, своеобразный самообман в устройстве экспертного знания. Ведь что такое «новые сердитые» (и их аналоги)? Прежде всего, это просто феноменологическое описание, приложимое буквально ко всему. Так же как «недовольные», indignados и прочие близкие теермины. Какое бы социальное движение ни взять, от войны со школьной учительницей до свержения монархов, это «описание» феноменологически подойдет, будет выглядеть убедительным – как «сонная сила», vis dormitiva, опиума. «Почему они делают это? – Потому что они недовольны». Оно может сгодиться и не в качестве описания, а как «наброс», поскольку можно произвольно набрасывать его на любой участок социальной реальности, который, в такой проекции, действительно начинает отсвечивать «недовольством». То есть мы имеем дело со своеобразной политаналитической схоластикой, создающей произвольные угрозы из «сонных сил» и «флогистонов».
Collapse )
Джонс

еще одна причина для молчания

Известно, что во многих слабо кодифицированных областях гуманитарного производства не существует не только сколько-нибудь надежных критериев определения качества текста (высокого/низкого уровня), но и консенсуса среди экспертов. Даже в относительно хорошо сработанных группах (редакциях, издательствах и т. п.) нередко можно встретить ситуацию, когда один и тот же текст одними оценивается как «гениальный», а другими – как «бездарный» или «безумный». Причем в следующем раунде, например с другим текстом, оценки могут измениться на противоположные — то есть нельзя сказать, что имеет место просто экспрессия индивидуальных установок.

Помимо чисто институциональных причин во всей этой механике оценок есть занятный когнитивный момент: а именно проблема со «средними» продуктами, которые как раз и должны составлять мейнстрим. Поскольку критериев не существует, а всякая экспертная оценка таит в себе условия для возобновления конкуренции внутри самих экспертов, любые «средние» оценки легко приравниваются к «неопределенным». То есть к «плохим». В условиях борьбы и невозможности ссылаться на внешние критерии «среднее» является самой неудачной ставкой. По большому счету, история оценок «великого» и «экстраординарного» – идеальное поле для специалистов по поведенческой экономике в стиле Канемана, которые могли бы, скажем, показать, что «крайние оценки» выигрывают просто уже тем, что они более убедительны для самого оценивающего. Нам обычно не нравится, когда мы оцениваем не слишком интенсивно, такая «слабая оценка» ощущается как собственная неуверенность. Куда лучше «рубить с плеча»! Разве не кажется такой сплечеруб смелым и уверенным – прежде всего, самому себе? То есть на первом (условно) этапе крайняя оценка выгодна когнитивно, поскольку предлагает убедительную историю, связывающую данный продукт с некоей более общей историей (например оценкой автора), подтверждающей, опять же, компетентность и проницательность оценщика. Известно, скажем, что в российской среде многие гуманитарии считают ненужным читать книги коллег, просто потому, что «они и так их знают» (авторов, а не книги). Мы получаем удовольствие от крайности, ведь, в конечном счете, чем более оценка крайняя, тем большая для нее нужна коммуникативная отвага и проницательность (особенно если остальные не готовы на крайность). На втором этапе такая крайняя оценка неизбежно сталкивается с противоположностью (например мнением другого эксперта), что вызывает желание еще больше инвестировать в крайность, поскольку символическая конкуренция не может быть выиграна путем «сведения к среднему». Никому не интересно прийти к «средней», но блеклой и «неубедительной» оценке.

В результате, к примеру, некоторые традиции построены на исключительно крайних оценках. Аналитическая философия (единственная, которая попыталась решить эту проблему путем выстраивания наукообразного рамочного аппарата) принимает, по сути, «континентальную» философию только до Канта, тогда как вся немецкая классика (начиная с Фихте) истолковывается как нечто крайнее, безумное, не заслуживающее внимания и т. п. Эти оценки были сделаны так давно, что уже не являются проблемой.
Collapse )
Джонс

краудфандинг и деньги для реальности

Kickstarter и прочие технологии «краудфандинга» показывают интересную ситуацию, где деньги теряют свою функцию оператора равновесия. Недавно Богост (http://www.bogost.com/blog/buying_hypothetical_products.shtml ) писал о том, что участие в краудфандинге компьютерных игр – не более, чем своеобразная социализация фантазий, коллективный хайп, не имеющий большого отношения к рынку. То есть раньше вы платили деньги за вход в клуб, теперь же сама оплата приравнивается пребыванию в клубе. Социальные сети делают деньги элементарным сообщением, которого вполне достаточно для циркуляции. Можно говорить языком денег, и это более чем аутентичное общение, поскольку тут каждое слово чего-то стоит.

Но чисто экономический момент состоит в том, что полученные деньги – всегда не те. В одном случае этих денег всегда «меньше». То есть то, чего желают вкладчики, – это, например, нормальная игра, как продукт определенной индустрии. У нас есть фантазия, что мы можем на собственные деньги снять новую – лучшую – серию Звездных войн. А за целевую сумму они могут получить лишь странную поделку, которая их все равно бы не удовлетворила. Поэтому, кстати, лучше такие проекты не доводить до конца, не разрушать фантазию. То есть между тем, что они хотят, и тем, что они оплачивают, есть очевидный разрыв. И наоборот – в последнем Wired перечисляется несколько проектов, запущенных на Kickstarter и утопленных в деньгах: например, люди хотели найти финансирование для своих дизайнерских ручек, но получили денег в двадцать раз больше, чем надо. Или спроектировали дешевый 3-d принтер и запросили целевую сумму в 25 тысяч долларов, а получили 830 тысяч, из которых 330 тут же забрала налоговая, так что теперь денег даже мало, поскольку их не хватает, чтобы обслужить заказчиков. Если денег дали больше, радоваться нечему, поскольку весь план в прежнем виде проваливается, а новый невозможно отстроить.

Если же переходить к культурным реалиям (журналы, сайты на Ворд-Пресс, но с чрезвычайно ценным содержанием и т.д.), возникает довольно очевидный вопрос о функции такого рода финансирования, когда, грубо говоря, сообщество платит самому себе. Собственно, зачем нужны деньги, если все, для чего они якобы собираются, это же сообщество может выдать самому себе натурой, in kind? Например, в интернет-редакции «гонорары» не являются сколько-нибудь значимым стимулом для авторов: последние либо – уже известные люди, и просто вкладываются в сборку собственного сообщества, либо, напротив, малоизвестные, которые притягиваются фокусом этого сообщества. В большинстве случаев возможность «писать без гонорара» в таких случаев может даже выступать в качестве критерия: если автор требует гонорар, то гонорар ему и не положен, и текст у него лучше не брать (поскольку гонорар – исходно двусмысленная машинка оплаты: работающий на гонорар, его не достоин). То есть производители контента – в достаточно большом, консолидированном, политически когерентном, активно пишущем и рассуждающем сообществе, – должны собираться и активироваться бесплатно. Топы проекта – как правило обеспеченные люди, которые могут заниматься общей политикой, консультацией и презентацией. Слабым местом (требующим финансовых вливаний) кажутся разве что линейные редакторы, но в том-то все и дело, что после преодоления определенного порога связности, заинтересованности, энергетики и востребованности, техническая сборка контента от редакторов должна перейти к «самоорганизации» по типу турбулентного движения. В таком случае, если сайт делается один раз, а потом не требует существенной доработки, даже функции корректора могут дисперсно распределяться среди когерентного сообщества. То есть зачем нужны деньги проектам, которые из беспорядочного движения перешли в турбулентное, то есть самоорганизовались, совершенно непонятно: кажется, что каждую функцию они могут плавно распылять среди собственного весьма значительного сообщества, так что каждый будет подхватывать «работу», которая именно ему нравится и к которой он способен. Некоторые компьютерные системы (например формализм Production system) были построены именно на таком broadcast-распределении задач в открытом пространстве – workspace): все задачи обозначаются, формулируются и распространяются в открытом эфире (сейчас это не представляет никакого труда), который и определяет границы воркспейса, все агенты которого (сообщество), активируются как программные объекты – но не по указке – а именно в соответствии со своими внутренними алгоритмами, позволяющими подхватывать именно ту задачу, которая лучше всего им соответствует. Естественно, со временем происходит определенная стратификация (кто-то перехватывает функцию автора, а кто-то — редактора), но это не важно. Важно то, что краудфандинг наиболее эффективен для уже запущенных и когерентных проектов/сообществ, но кажется, что именно им-то деньги совершенно не нужны, поскольку более эффективно они могут существовать без денег, в рамках распределенного workspace с широким эфиром задач/исполнителей. То есть никакого «материального» обоснования денег тут не существует.
Collapse )
Джонс

survivre sa vie

Говоря вкратце, "перезагрузка" статус-кво скрывает сам статус этого кво. Если смотреть с точки зрения "символического" производства, то этот статус, утвердившийся, разумеется, до президентства "Светлого Будущего", означает проваленность всех символических возможностей на практическом уровне. Грубо говоря, текста недостаточно, будь он научным, критическим, литературным и т.п. Например, хороший научный сотрудник - не тот, который чего-то добился в науке, но тот, который "работает на университет", на организацию, то есть непосредственно на руководство. Вернее говоря, невозможно чего-то "добиться" в науке как контенте, если таковой контент не снабжен хорошими административно-приводными ремнями. Хороший ученый - тот, кто поддерживает хорошие отношения с начальством или же знает, как получать гранты. Собственно, это и называется коррупцией - недостаточность любой социально-символической позиции, которая, на деле, выступает в качестве лишь отправной точки для социального бриколажа начальственных связей. Любая социальная роль тут требует шунтирования теневыми материально-персональными ресурсами. Причины такого положения можно выяснять долго, поскольку они носят прежде всего исторический характер, и здесь местная ситуация не является каким-то отклонением. Примерно то же можно найти в Латинской Америке и т.д.

Тонкость в том, что "статускво" сам стал архаичным. В его рамках профессору и академику достаточно поддерживать хорошие отношения в клубе начальников, иметь определенный контроль над материальными активами (здания, издания и т.д.), но в общем-то это и все. Если есть баня, можно не париться. Этой логике коррупции противостоит другая - современная логика пиара. В которой автор не пишет текст, а бесконечно его пиарит - статьями, выступления на модных площадках, в сквотах и т.п. Или, если брать сферу науки, - стажировками, публикациями в "зарубежных изданиях", международными конференциями и т.п. Собственно, конфликт последних месяцев структурно представим как конфликт клуба начальников и большого коллективного пиар-отделения "творческих профессий", которые, в общем-то, все уже живут по этой международной модели. Разумеется, эти две логики не исключают друг друга "реально", на уровне людей и отношений (как раз наоборот), однако символически, политически (и стратегически, то есть в ставках на будущее), они полностью расходятся, отсюда и конфликт.

Его краткосрочная перспектива понятна: клуб начальников так или иначе попытается вернуть пиар-департамент себе. До конца, это, разумеется, не получится, однако коалиции возможны. В принципе, пиару нужно искать другую корпорацию, от ворот которой можно было бы играть. Возможно, такова роль всем полюбившегося кэшевого миллиардера.

Что в этой ситуации делать тем, кто волею судьбы оказался связан с "текстом" (а, например, не с машинками или с лакокрасочным производством), но не встроен ни в клаббинговую систему начальства, ни в текстуальный пиар? Survivre sa vie - скорее всего, осталось немного.
Джонс

штаатистика и псевдослучайный выбор

Переформатирование руин тайного голосования можно сравнить с обменом статистики (как государственной науки par excellence) на "справедливую" Считалку.

Считалка - странный механизм «случайного» выбора. Хотя выбор осуществляется и кажется случайным, на деле результат зависит только от позиции говорящего и выбранной считалки. То есть выбирать нужно их (хотя их никогда не выбирают, они уже "сложились" на момент считания), поскольку при известном количестве участников и известном количестве слогов произносить саму считалку не требуется – ее исход строго детерминирован. То есть это якобы справедливый выбор, который в действительности происходит на совсем другом уровне - например на случайной расстановке людей вокруг считающего и выборе самого считающего. Считалка дважды "сфальсифицирована" (ситуацией и речевкой), но неизменно порождает перформативный результат справедливости, с которым невозможно поспорить.

Таким образом, сейчас, судя по всему, политически происходит сдвиг от "слепой оценки" статистического толка, которая всегда относится к любому материалу и заявлению как к внешнему, как к всего лишь физическому явлению, но именно потому гарантирует "нейтральность" и справедливость результата, к псевдослучайности, полностью детерминированной ситуацией (расстановкой участников) и выбранным количеством слогов, но производящей справедливый исход как перформативный эффект самого - с научной и статистической точки зрения бессмысленного - подсчета. То есть режим полностью меняется, стирая внешнесть дисциплинарного статистического механизма. Нейтральную карусель голосов сменяет хоровод рецитации. Либеральная демократия - это все еще штатистика, революция - большая считалка. Главное - не забыть вынуть ножик из кармана.
Джонс

очередь сборки

Не соединен ли пояс Богоматери непосредственно с урной Единой России? Думается, такой ассамбляж мог бы послужить своеобразным машинным гербом ближайшего политсезона.

Но сам по себе феномен ничего не говорит о собственно религиозности. Это механизм чистой самосборки, синэргетической колонизации, которая запускается доступным дефицитом, дефицитом сакрального (поскольку он тут дан в буквальном виде). То есть это всего лишь проявляющийся на неровном песке гештальт, который, разумеется, менее всего зависит от "цели" или "объекта". Периодически в разных торговых центрах встречаются, например, очереди за всякой халявой, которые, что характерно, выстраиваются настолько быстро и молча, словно бы граждане обладали некоей договоренностью, неявным знанием. Форма может воспользоваться любым предлогом, но, конечно, лучше если он будет мощнее. Очередь как паразит ищет места для внедрения, точки уязвимости. Так и здесь - чем больше очередь, тем больше она притягивает. Тем сильнее разница потенциалов между мифическим началом очереди и ее хвостом. Вообще очередь строится как нарезка потока: голова постоянно отсекается, убегает в сторону , но тотальная очередь должна быть настолько плотной, чтобы и выбежать из нее было нельзя, а самое главное - обогнуть. Мелкий очаг постепенно создает завихрение, к которому присоединяются все новые и новые элементы. Если сегодня хвост - в районе Воробьевых гор, завтра он будет где-нибудь в Тульской области и т.д. Каждый не только присоединится к очереди, но и будет жить в ней (ведь как-то жить все равно надо).Collapse )

Границы политической онтологии очереди - это все внешнее, среда, которой для нее, на самом деле, не существует. Если голова - это внутренний враг, который постоянно, ритмично, по-модернистски раз за разом уничтожается, высвобождая то самое пустое место власти (наслаждения), о котором писали политические теоретики, то внешняя среда - это ноль, враг как чистая формальность, с которым очередь работает лишь своим присутствием. В действительности, она не борется с равнодушным прохожим, а выводит его из себя тем, что она вообще есть. Каждый, кто не в очереди, испытывает резкий приступ чувства вины: он видит Порядок, явное присутствие Объективного Духа, к которому он по своей глупости никак не причастен. Разумеется, он может легко исправить положение дел - достаточно пройти в конец очереди. Декларативному паломничеству к "объекту" всегда сопутствует скрытое, но более важное паломничество к концу очереди. И чем она больше, тем более долгим будет именно это паломничество - ведь хвост не так-то просто будет найти, если он сомкнется с головой. Есть срок, по истечении которого очередь захватит, переварит в себе все время и всю среду, и любой, кто останется вовне, уже ничего не сможет сделать, он просто никогда не сможет уйти в бесконечно удаленный хвост. Сроки близятся.
Джонс

хищение интернета в особо крупных размерах

На фоне отечественных новостей с руководителями росатома, которые скачивали науку из интернета, история с академическим Ассанжем - Ароном Сварцем - выглядит очень удачной (http://www.nytimes.com/2011/07/20/us/20compute.html, http://act.demandprogress.org/act/support_aaron/?referring_akid=.207600.vVKFrS&source=typ-tw).

Активист распространения научной информации и академических статей скачал с Jstore 4,8 миллиона файлов, которые могли попасть в файлообменники во благо всех читателей.

Хотя Huffington Post заявил, что судить надо JStore, как главного стража научной информации, а не Сварца, ясно, что тенденция налицо: в принципе, незаконным оказывается сам факт копирования информации, которая превосходит возможности личного потребления. Насклько незаконно подключался к Jstore Сварц - не так и важно (насколько я понимаю, он просто пользовался сеткой MIT, которую в итоге отключили от джстора). Важен момент "дисбаланса" - с одной стороны, есть изобилие информации, принципиально скачиваемой и распространяемой, с другой стороны, есть поток личного потребления, в тысячи раз менее интенсивный. Не выступает ли тут Jstore в качестве академического суперэго, пытающегося вернуть новоявленного ассанжа к норме индивидуального чтения: даже если читать в день по статье, за жизнь можно прочесть всего лишь несколько тысяч. Зачем тогда вам, собственно, Интернет? Зачем все эти возможности? В конечном счете, это уже не столько вопрос авторского права как такового (насколько оправдана, например, вообще практика jstore), сколько существования научной информации: мало того, что большинство научных экспериментов сейчас никогда не повторяется, академические статьи никогда не читаются, за исключением ревьюеров, поскольку чтение вполне замещается потоком миллионов файлов. Конечно, мы все против Jstore, но что делать, когда отпадет формально-финансовый механизм фильтрации файлов - смогут ли академики обрести навыки Нео?

Но если отвлечься от вопроса академии, ясно, что проблема интернета - это проблема именно "потребительной стоимости", которая превосходит любые возможности потребления, хотя, казалось бы, оно может быть в этом случае только индивидуальным. Перевести в деньги мелькание файлов на экране невозможно - хотя такая иллюзия была с самого начала, отсюда фантазм "заработка в интернете". Потреблять невозможно, конвертировать тоже невозможно, зато возможно бесконечно и идеально сохранять. Пользователь взломанного Jstore превращается в идеального накопителя, который собственно потребление откладывает на потом, однако объем накопленного принципиально несоразмерен его антропологическим возможностям. Новая единица накопления, с одной стороны, еще лучше денег, накапливаемых, например, веберианскими героями-капиталистами, поскольку на файлы не влияет собственно экономика, они уже выпали из нее и не могут обесцениться, а с другой стороны - принципиально хуже, поскольку это не абстрактный эвкивалент, а собрание уникалий, каждый из которых должен потребляться отдельно, хотя и в одном и том же режиме чтения/воспроизводства. Поэтому вопрос в том, когда наступит сингулярность потребительского накопления, когда из цифрового Гобсека такой потребитель превратится в идеального капиталиста с неограниченным количеством ценностей, когда можно будет уникальные файлы превратить в абстрактную величину, которая, например, будет конвертирована во что-то другое. То есть вопрос загробной жизни цифрового "накопителя" состоит в том, обещает ли она некий иной способ воспроизведения помимо "чтения" (read), вписанного во всех языках программирования в виде элементарной команды работы с файлами. Сможет ли, в конце концов, такое чтение актуализоваться - уже помимо актуальной чувственной организации накопителя?

Интересно, что Сварц занимался также проектом публикации судебных документов, за который его также привлекали, при том, что в прошлом году Гугл анонсировал развитие очень похожего проекта. Разумеется, одно дело публичить отобранные документы, а другое - какие угодно.

И кстати, надо еще выяснить - какие файлы скачивали в Росатоме, может тоже из джстора? Тогда возможны еще и международные indictments. Ведь только они-то и нашли, как делать деньги на скаченных файлах, в отличие от Сварца и легиону подобных.
Джонс

переводчик без места

Разговор о месте переводчика в выходных данных журнала Пушкин удачно рифмуется с прошедшей в прошлый вторник конференцией про "Непереводимость в философии" (надо бы выложить выступление и вообще неплохо было бы, если бы организаторы выложили все mp3).

А так, подумалось, что филологизация перевода (в результате которой он всегда выступал в качестве именно перевода, то есть с языковой стороны, а не стороны контента), в действительности была оборотной стороной крушения и роспуска редакторской работы. То есть почему всякие англичане не обсуждают перевод как перевод в случае гуманитарных/социальных наук (за некоторыми исключениями, где это принципиально, но тем не менее)? Прежде всего потому, что, во многом, редакторская инстанция гарантирует качество текста. Плохой перевод по экономике не дойдет до глаз специалиста. Здесь же редакторская работа (по большей части техническая) была вынесена на аутсорс, то есть была сделана публичной, попав в литературную машинку, которая спутала литературные задачи с редакторскими и стала рассматривать вторые как свои. Каждый стал фриланс-редактором, и вокруг этого была организована особая псевдонаучная политика. В результате, как побочный эффект, гуманитарные науки и философия были колонизированы филологическими вопросами. По крайней мере так стало на определенном этапе, когда гладкость перевода предстала потерянным гуманитарным раем.

И, кстати, вот пример продуктивного стирания имени переводчика - http://exsistencia.livejournal.com/9726.html, "Симулякр и симуляции" Бодрийяра, правда, тут, конечно, и о претензиях говорить не приходится. Но все равно занятно - кто-то еще желает переводить просто в силу захваченности текстом. В принципе, я склонен думать, что перевод подписывать вообще не стоит, особенно если он явно удался.