Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Джонс

Гетеросексуальный ген

Права геев общественность решила защищать с той позиции, что это "природа так решила". Дар такой. Или гандикап - пока неясно. На какой-то передаче Эха постоянные ведущие даже провели мысленный эксперимент: сами они такие натуралы, что даже если бы им, по их словам, круглые сутки показывали, как Заводному Апельсину, гейские фильмы, они бы - настоящие пионер-герои - ни на йоту бы не сдвинулись от своей гетероориентации, не заинтересовались бы, не отступили. Ничто в них не поколебалось бы, такие вот они уверенные в себе, от природы рожденные гетеросексуальные мозги в бочке.

Конечно, природу имеет смысл задвать именно так - как "меня пытали, но я ничего не сказал", артефакт, произведенный как остаток предельного культурного давления. После аргумента о природе есть разные варианты позиционирования гомосексуальности, например "инвалиды" или "люди-X", но это уже не важно, если задан отправной пункт. В общем, 30 лет гендер-стадиз прошли даром. Да и, кстати говоря, сейчас, конечно, аргумент о "культурной" детерминации выглядел бы столь же архаичным, как и старая советская социобиология, поскольку в этом случае культура мыслится все еще как "вторая природа", - источник детерминаций, генезиса, анамнеза и т.д. То есть как еще одна история болезни.
Джонс

диамат для membra disjecta

О казусе Кабанова многие сейчас – вполне «логично» – заявляют, что это крах самосознания «креативного класса», который уютно считал, что ничего такого с ним не случится. Но, вообще говоря, тут могут быть три позиции: 1. фундаментализм (моральные ценности должны совпадать с бытовой практикой) и, соответственно, казус подрывает позиции жителей фейсбука; 2. идеализм (ценности отдельно, бытовуха - отдельно), который волей-неволей будет выбран для залатывания психической травмы; и, наконец, самая интересная позиция - 3. диалектический материализм, а именно: политизация "честности" и любых других моральных качеств возможна только при наличии некоего разрыва и противоречия между этими качествами и их выполнением, фетишем морали и довольно-таки беспринципной жизнью. Иными словами, они могут быть действенной силой, утверждаться в качестве чего-то автономного и акцентированного, вплоть до тотализации, именно тогда, когда не являются чем-то имманентно присущим жизненному миру (вроде "честности" купца, который знает, что воровать - не в его интересах), а, напротив, выдаются, выпирают из этого мира как ножик из кармана. Если такого разрыва нет, никакой морали как таковой тоже нет, а есть просто "добрые люди".

Чего, собственно, требуют, когда говорят, что мораль, полностью съевшая политический язык, должна быть реализована в жизни, в практике и т. д.? Только того, чтобы она перестала быть невозможным объектом, которому нет места, и именно поэтому он может быть сколь угодно активным, вписываясь в собственно политический контекст. То есть, возможны два случая «аморализма»: когда «морали» просто нет вообще как «класса» (собственно, бытовой аморализм, когда вопрос всегда в выгоде, или аморализм некоторых научных языков описания, вроде эволюционного натурализма), и совсем другой случай – когда в каждой ситуации есть аморальная дизъюнкция, когда позиция морали подтверждается именно тем, что действие было совершенно аморально. И именно эта вторая ситуация позволяет автономизировать мораль, представить ее в качестве парящей, отчужденной силы, не столько сердца «века» или опиума для народа, сколько ангела-истребителя. Только такое озверевшее суперэго может претендовать на парламент, но никак не мелкотравчатая мораль, полностью растворившаяся в Lebenswelt. Так что дело не в том, чтобы "не смешивать" моральные ценности с ценностями их носителей, а как раз показать, как первые приобретают силу именно за счет подрыва их вторыми.
Джонс

антагонизм против урбанистики

Несколько примечаний к лекции про «1%» (см. аудио и презентацию с картинками). Мемовую картинку из Леви-Стросса (деревня виннебаго, разбитая в репрезентации на две части, не стыкующиеся друг с другом) удобно применить для понимания политического значения урбанистики, которое связано с тем, что город представляется оператором возврата к политике как средневековой «науке города». Город – это просто идеологический «схематизм», позволяющий сейчас мыслить политические отношения и фундаментальные неравенства так, словно бы их можно было решить и устранить на расстоянии «вытянутой руки», «в шаговой доступности». «Сердце бессердечного мира» или религия современного гражданина, не понимающего, в чем причины именно такого, а не иного распределения совместной жизни. То есть, хотя все Новое время политика и управление формировались в качестве техник дистанцирования и абстрагирования (прежде всего, в виде фискальной политики, практик общенациональных армий, плановых экономик и т. п.), город все еще создает иллюзию, что это не так, что есть некоторое «доступное» пространство, в котором можно встретиться и договориться, одновременно прояснив, что же на самом деле не клеится в общественной жизни. То есть это идеологический интерфейс, который может работать только за счет эмулирования политики как «de civitate doctrina», т. е. decision making в непосредственно данном сообществе горожан-буржуа.

Интересно, как политические оппозиции урбанистики, которые воспроизводятся в ней со времен Джейн Джекобс, проецируются на деревню виннебаго. Так, Сеннетт недавно воспроизвел оппозицию «умного города» и живого города (с непременным sense of community), в варианте, например, Масдар vs. Бостон. В одном случае – строительства «умного города» с нуля (отсылающего к старым моделям технологических космополисов) – провозглашается первая ложная возможность решения антагонизмов, раздирающих общество: взмыть вверх над деревней виннебаго, создать «объективный план», и уже потом на его основе предлагать определенные инженерные и социальные решения. Надо просто «увидеть, как оно есть». Этот подход, естественно, ближе тем, кто склонен к «концентрической» модели деревни: именно из центра проще всего взирать сверху. Дело в том, что «концентрическая картина» (предлагаемая более привилегированными индейцами) всегда коннотирует саму реальность: идеология строится на невозможности помыслить такую реальность, которая не была бы строго упорядочена и гармонизирована, а потому концентрические круги (мандала и пр.) – это просто рентгеновский снимок идеологии как таковой. Такое инженерно-объективистское решение, хотя и упускает проблему антагонизма, который никогда не имеет объективного отображения (например, когда люди уже поругались, неизвестно, из-за чего они продолжают ругаться, а это ретроспективно стирает и любую возможную «причину», сводимую до статуса «повода»), все же логично вытекает из схематизма города как машины политической репрезентации: вид сверху – это все еще близкий вид, противоречивость которого именно в том, что «непосредственная данность» города (город на ладони) уже требует определенного дистанцирования, взгляда from space. То есть, чтобы реализовать «буржуазную публичную сферу», представить ее в качестве непосредственности, надо отвлечься и посмотреть извне, составить объективный план функционирования деревни в качестве набора механизмов и опций.

Противоположное идеологическое решение – это иррегулярная жизнь города как источник политического решения: внешнее решение антагонизма отрицается в пользу герменевтической самопроизвольности и аутентичности, которые должны создать общую смысловую рамку, производимую «подчиненными» индейцами, которые рисуют довольно хаотичный образ верха/низа и множества случайных точек дислокации. То есть надо не отвлекаться от города, пытаясь посмотреть на него свысока, а «углубиться» в него, вжиться, в надежде, что именно такое вживание позволит покончить с антагонизмом как разорванностью города на несколько частей, которые не находят объективного представления (кто-то всегда не свой, но не известно, почему). Понятно, что такое решение не позволяет обнаружить в самой этой «хоре» города источник антагонизма, а скорее подвергает его вытеснению. Поэтому, скажем, обычное (анти)утопийное решение предполагает не только «инженерно-модернистскую» практику умного управления, но и аутоконтроль позитивных чувств и признания: только в городе, где все граждане радуются общению друг с другом, системы безопасности и канализации работают без перебоев. «Добрый город» должен обязательно находится под присмотром автоматической системы охраны (например, у Шекли в «Координатах чудес» Кармоди встречает чрезвычайно умный и заботливый город-автомат Беллуэзер, из которого убежали все жители, именно потому, что он слишком заботлив и слишком печется об их хорошем настроении). «Умный город» – это и есть «живой город». Антиутопия – это, прежде всего, склеивание «умного города» с низовым и хаотичным городом «улочек и площадей»: в ней одно решение является условием другого, создавая циклическую структуру «управления/искренности», но в то же время одно условие дезавуирует другое.

Collapse )
penguin

Сердитый – давно не битый

Как я вижу, народ на годовщину Болотной развлекается еще и тем, что записывает себя в авторы: так же, как пол-Москвы, как известно, ездили в автозаках с Навальным, немалое число политических фигур и аналитиков записывают себя в авторы ключевых «мемов», например «рассерженных горожан». В том числе и «истинные» авторы, имеющие, конечно, тоже коллективный характер. Вопрос в том, насколько здесь вообще важна «функция автора».

Есть ли смысл заниматься генетической критикой термина «рассерженные горожане», «новые сердитые» и т.п., то есть выяснять, кто «придумал» эти термины, как если бы само их изобретение автоматически гарантировало авторство и на события, чтобы можно было бы разыграть некую постреволюционную политику копирайта? Сомнительность генетической критики понятна уже из того, что политический копирайт не действует на манер обычного, то есть по умолчанию. Дело в том, что «ввести» «мем» нельзя иначе, как закавычив его в качестве мема, то есть указав явно на то, что он уже существует как нечто сложившееся и придуманное кем-то иным. Быть автором в этой сфере можно только в том случае, если делаешь вид, что у кого-то списываешь, хотя бы у реальности. Например, в докладе ЦМР, где использовался термин «новые сердитые», кавычки говорят о том, что «сердитые уже есть» («налицо»), причем даже на уровне наименования. Любой действующий политический термин требует ретроактивности, то есть он должен постфактум организовывать то, что и так уже было понятно, но именно поэтому он отменяет возможность установления авторства: авторы есть только у недействительных терминов, которых, разумеется, тоже хватает. Придумать некий политический, а не политологический термин можно только в том случае, если он уже open source и если он уже существует в качестве именно «исполняемого текста» (как .EXE), а не просто докладного конструкта.

Но за этой небольшой структурной подробностью скрывается еще более интересный момент: внимание к тому, кто «сказал» первый и кто «занес» знания выше, выявляет слепое пятно в самой структурации терминов/знаний, своеобразный самообман в устройстве экспертного знания. Ведь что такое «новые сердитые» (и их аналоги)? Прежде всего, это просто феноменологическое описание, приложимое буквально ко всему. Так же как «недовольные», indignados и прочие близкие теермины. Какое бы социальное движение ни взять, от войны со школьной учительницей до свержения монархов, это «описание» феноменологически подойдет, будет выглядеть убедительным – как «сонная сила», vis dormitiva, опиума. «Почему они делают это? – Потому что они недовольны». Оно может сгодиться и не в качестве описания, а как «наброс», поскольку можно произвольно набрасывать его на любой участок социальной реальности, который, в такой проекции, действительно начинает отсвечивать «недовольством». То есть мы имеем дело со своеобразной политаналитической схоластикой, создающей произвольные угрозы из «сонных сил» и «флогистонов».
Collapse )
Джонс

еще одна причина для молчания

Известно, что во многих слабо кодифицированных областях гуманитарного производства не существует не только сколько-нибудь надежных критериев определения качества текста (высокого/низкого уровня), но и консенсуса среди экспертов. Даже в относительно хорошо сработанных группах (редакциях, издательствах и т. п.) нередко можно встретить ситуацию, когда один и тот же текст одними оценивается как «гениальный», а другими – как «бездарный» или «безумный». Причем в следующем раунде, например с другим текстом, оценки могут измениться на противоположные — то есть нельзя сказать, что имеет место просто экспрессия индивидуальных установок.

Помимо чисто институциональных причин во всей этой механике оценок есть занятный когнитивный момент: а именно проблема со «средними» продуктами, которые как раз и должны составлять мейнстрим. Поскольку критериев не существует, а всякая экспертная оценка таит в себе условия для возобновления конкуренции внутри самих экспертов, любые «средние» оценки легко приравниваются к «неопределенным». То есть к «плохим». В условиях борьбы и невозможности ссылаться на внешние критерии «среднее» является самой неудачной ставкой. По большому счету, история оценок «великого» и «экстраординарного» – идеальное поле для специалистов по поведенческой экономике в стиле Канемана, которые могли бы, скажем, показать, что «крайние оценки» выигрывают просто уже тем, что они более убедительны для самого оценивающего. Нам обычно не нравится, когда мы оцениваем не слишком интенсивно, такая «слабая оценка» ощущается как собственная неуверенность. Куда лучше «рубить с плеча»! Разве не кажется такой сплечеруб смелым и уверенным – прежде всего, самому себе? То есть на первом (условно) этапе крайняя оценка выгодна когнитивно, поскольку предлагает убедительную историю, связывающую данный продукт с некоей более общей историей (например оценкой автора), подтверждающей, опять же, компетентность и проницательность оценщика. Известно, скажем, что в российской среде многие гуманитарии считают ненужным читать книги коллег, просто потому, что «они и так их знают» (авторов, а не книги). Мы получаем удовольствие от крайности, ведь, в конечном счете, чем более оценка крайняя, тем большая для нее нужна коммуникативная отвага и проницательность (особенно если остальные не готовы на крайность). На втором этапе такая крайняя оценка неизбежно сталкивается с противоположностью (например мнением другого эксперта), что вызывает желание еще больше инвестировать в крайность, поскольку символическая конкуренция не может быть выиграна путем «сведения к среднему». Никому не интересно прийти к «средней», но блеклой и «неубедительной» оценке.

В результате, к примеру, некоторые традиции построены на исключительно крайних оценках. Аналитическая философия (единственная, которая попыталась решить эту проблему путем выстраивания наукообразного рамочного аппарата) принимает, по сути, «континентальную» философию только до Канта, тогда как вся немецкая классика (начиная с Фихте) истолковывается как нечто крайнее, безумное, не заслуживающее внимания и т. п. Эти оценки были сделаны так давно, что уже не являются проблемой.
Collapse )
Джонс

враги сожгли систему логики

В чем проблема оппозиции врага/друга, которая, вероятно, на время снова привлечет внимание мыслящей общественности? Не только в том, что де факто тот же Шмитт оговаривается, что речь идет не просто об эмпирическом враге (например, теще), а о "публичном". А раз так, как честный человек, он должен долго и нудно отвечать, что такое публичность, почему есть публичные враги и непубличные (если есть), что определяет публичную предикацию врага и т.д., но этого не делает - дескать, и так понятно. Проблема совсем в ином. Например, есть "истина и ложь" как термины логики. Но сама логика возможна лишь в разных системах исчислений, которые - не просто разнообразие формализмов, а именно эволюционирующее множество механизации самих способов "обработки" истины, благодаря которым какие-то высказывания становятся истинными, а какие-то ложными, то есть сам знак "истинно" начинает циркулировать по множеству высказываний. Логика - это именно способ такого отношения к истине, который позволяет экономизировать ее, а не удостоверяться каждый раз в ней, то есть, иными словами, логическое исчисление нужно, чтобы мы могли продуктивно отличать истину от лжи, не зная, вообще говоря, в чем именно заключается истина. Эта обработка, например, позволяет выводить одни высказывания из других, соединять их, разбивать и т.д. И эволюция идет, скажем, от силлогизма до булевой алгебры и далее. Одна система может эмулировать другую, но не сводится к ней. Более поздние системы реализуются в механизмах, которые принципиально не могут быть построены на базе силлогизма (компьютер). Грубо говоря, истиной может быть что угодно, игра идет вокруг способов ее ресайклинга, в котором сохраняется именно знак, то есть оппозиция истина/ложь.

Точно так же и с другом и врагом как "базовой" оппозицией: разные системы по-разному производят и исчисляют эти термины, но "на поверхности" они остаются всегда одними и теми же. Более того, упускается из виду то, что более поздние системы механизации исчисления врагов позволяют построить принципиально иные социальные механизмы (например различие между дореволюционными и наполеоновскими армиями). Враги и друзья действительно представляются "провиденциальной" подкладкой всей истории в целом, но лишь потому, что они субстантивируются, тогда как на деле являются лишь подвижными терминами принципиально не сводящихся друг к другу исчислений. То есть, если брать тот же пример, мы начинаем думать, что под терминами false и true всегда скрывается какая-то одна и та же "Истина" и одна и та же "Ложь", лишь скрытые (вытесненные и забытые) формально-механической системой логики, тогда как реальное значение имеют не эти мифические референты, а именно способы перехода в каждой логической системе от одного условного термина (фактически плейсхолдера) к другому, способы их разнесения и конъюнкции, выведения и нейтрализации. То есть Шмитт - это, конечно, тот же Хайдеггер, решивший, что логика false and true - и есть радикальное предательство алетейи. Но в человеческой истории нет архиврагов точно так же, как у греков не было алетейи.
Джонс

Волк, но не "волки"

идеальный Луна-парк – это, в конечном счете, такая машина, в которой смысл социального действия мог бы считываться непосредственно по физическому действию того или иного агента. Последний обычно, делая нечто, может делать – в социальном плане – разное. Например, сидящий на скамейке возле дома – не обязательно сидит. Возможно, он «стоит на шухере». Или ждет кого-то для деловых переговоров. Или участвует в заговоре. И т.д. Физические действия относятся к социальным так же, как события в нейронах – к событиям сознания. Если задаться вопросом о том, какое отношение может быть между физическими и социальными событиями, можно прийти к выводу, что вся досоциалистическая (или долунапарковая) социальность подчинялась «слабой теории», то есть, если пользоваться терминологией философии сознания, осуществлялась по модели type-token identity.

Еще один текст месячной давности, с заходом частично в Меясу (без называния имен) - http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Vospalenie-hitrosti.
Джонс

краудфандинг и деньги для реальности

Kickstarter и прочие технологии «краудфандинга» показывают интересную ситуацию, где деньги теряют свою функцию оператора равновесия. Недавно Богост (http://www.bogost.com/blog/buying_hypothetical_products.shtml ) писал о том, что участие в краудфандинге компьютерных игр – не более, чем своеобразная социализация фантазий, коллективный хайп, не имеющий большого отношения к рынку. То есть раньше вы платили деньги за вход в клуб, теперь же сама оплата приравнивается пребыванию в клубе. Социальные сети делают деньги элементарным сообщением, которого вполне достаточно для циркуляции. Можно говорить языком денег, и это более чем аутентичное общение, поскольку тут каждое слово чего-то стоит.

Но чисто экономический момент состоит в том, что полученные деньги – всегда не те. В одном случае этих денег всегда «меньше». То есть то, чего желают вкладчики, – это, например, нормальная игра, как продукт определенной индустрии. У нас есть фантазия, что мы можем на собственные деньги снять новую – лучшую – серию Звездных войн. А за целевую сумму они могут получить лишь странную поделку, которая их все равно бы не удовлетворила. Поэтому, кстати, лучше такие проекты не доводить до конца, не разрушать фантазию. То есть между тем, что они хотят, и тем, что они оплачивают, есть очевидный разрыв. И наоборот – в последнем Wired перечисляется несколько проектов, запущенных на Kickstarter и утопленных в деньгах: например, люди хотели найти финансирование для своих дизайнерских ручек, но получили денег в двадцать раз больше, чем надо. Или спроектировали дешевый 3-d принтер и запросили целевую сумму в 25 тысяч долларов, а получили 830 тысяч, из которых 330 тут же забрала налоговая, так что теперь денег даже мало, поскольку их не хватает, чтобы обслужить заказчиков. Если денег дали больше, радоваться нечему, поскольку весь план в прежнем виде проваливается, а новый невозможно отстроить.

Если же переходить к культурным реалиям (журналы, сайты на Ворд-Пресс, но с чрезвычайно ценным содержанием и т.д.), возникает довольно очевидный вопрос о функции такого рода финансирования, когда, грубо говоря, сообщество платит самому себе. Собственно, зачем нужны деньги, если все, для чего они якобы собираются, это же сообщество может выдать самому себе натурой, in kind? Например, в интернет-редакции «гонорары» не являются сколько-нибудь значимым стимулом для авторов: последние либо – уже известные люди, и просто вкладываются в сборку собственного сообщества, либо, напротив, малоизвестные, которые притягиваются фокусом этого сообщества. В большинстве случаев возможность «писать без гонорара» в таких случаев может даже выступать в качестве критерия: если автор требует гонорар, то гонорар ему и не положен, и текст у него лучше не брать (поскольку гонорар – исходно двусмысленная машинка оплаты: работающий на гонорар, его не достоин). То есть производители контента – в достаточно большом, консолидированном, политически когерентном, активно пишущем и рассуждающем сообществе, – должны собираться и активироваться бесплатно. Топы проекта – как правило обеспеченные люди, которые могут заниматься общей политикой, консультацией и презентацией. Слабым местом (требующим финансовых вливаний) кажутся разве что линейные редакторы, но в том-то все и дело, что после преодоления определенного порога связности, заинтересованности, энергетики и востребованности, техническая сборка контента от редакторов должна перейти к «самоорганизации» по типу турбулентного движения. В таком случае, если сайт делается один раз, а потом не требует существенной доработки, даже функции корректора могут дисперсно распределяться среди когерентного сообщества. То есть зачем нужны деньги проектам, которые из беспорядочного движения перешли в турбулентное, то есть самоорганизовались, совершенно непонятно: кажется, что каждую функцию они могут плавно распылять среди собственного весьма значительного сообщества, так что каждый будет подхватывать «работу», которая именно ему нравится и к которой он способен. Некоторые компьютерные системы (например формализм Production system) были построены именно на таком broadcast-распределении задач в открытом пространстве – workspace): все задачи обозначаются, формулируются и распространяются в открытом эфире (сейчас это не представляет никакого труда), который и определяет границы воркспейса, все агенты которого (сообщество), активируются как программные объекты – но не по указке – а именно в соответствии со своими внутренними алгоритмами, позволяющими подхватывать именно ту задачу, которая лучше всего им соответствует. Естественно, со временем происходит определенная стратификация (кто-то перехватывает функцию автора, а кто-то — редактора), но это не важно. Важно то, что краудфандинг наиболее эффективен для уже запущенных и когерентных проектов/сообществ, но кажется, что именно им-то деньги совершенно не нужны, поскольку более эффективно они могут существовать без денег, в рамках распределенного workspace с широким эфиром задач/исполнителей. То есть никакого «материального» обоснования денег тут не существует.
Collapse )
Джонс

давайте просвещать себя комплементарно

На изречение "Однако чтобы остановить роковое движение в сторону Бастилии и Тюильри..." ( http://izvestia.ru/news/530035#ixzz20Jk2yMU6 ) логично ответить известным дидеротовским "Прогресс не остановишь!". Впрочем, методологическая проблема подобных статей очевидна: мета-уровень аргументации (координаты, в которых, например, "власть" существует в некоем субстанциальном режиме, от Венеции до Версаля, сама по себе, как суперкоролевский дом) противоречит тому, что автор утверждает декларативно, поскольку неявно заявляется именно то, что - да, есть "власть", живущая извечно в некоем абсолютистском облаке, из которого она может относиться ко всему остальному, даже к гипотетическим институтам, "инструментально". То есть авторская позиция не понимает, что под вопросом сама эта конструкция инструментализации, где есть институт - а есть тот, кто им "пользуется". Вопрос в месте, а не том, кто его занимает.

Не говоря уже о том, что, по большому счету, различие "элиты/свободного движения масс" как раз и было отменено Фр.революцией, на доказательство чего Фюре в свое время потратил много чернил. Вопрос не в элитах, а в том, предлагают ли они принципиально иной механизм политической коммуникации и как сами встраиваются в то, что их превосходит. То есть участвуют ли элиты в политической сингулярности (по аналогии с вполне технической), или действительно могут картографироваться/кодироваться "двором". Поэтому, собственно, Кошен - это не теоретик "заговора масонов", а исследователь машинной сборки "горизонтальной" коммуникации, которая расходится с государственной не на уровне лиц/программ, а просто по модусу. Так что Тюильри не за горами, и гастарбайтеры - в роли санкюлотов))
Джонс

выбрать всё

Известный выбор "быть бедным и больным или богатым и здоровым" , естественно, сам по себе содежит устранение выбора, поскольку предполагает пакетизацию благ, которые между собой никак не связаны. Кажется, что все блага легко оцифровать, и тогда, конечно, выбор между ними будет не сложнее переключения свитча с плюса на минус. Критикуя этот выбор, в котором может ошибиться лишь идиот, несложно прийти к выводу, что "реальный выбор" - это, конечно, "быть бедным и здоровым или богатым и больным", поскольку такие конъюнкции вполне реальны. Проблема в том, что они опять же мыслятся в качестве произвольного пакетирования: члены обеих оппозиций складываются как акциденты, так что из одного нельзя извлечь другое, и выбирать их можно действительно только в качестве пакетов, где в придачу, то есть в нагрузку, к одному идет к другое. Такая нагрузка выбора обычно дополняется некоей ноуменальной экономикой, где богатство, к примеру, покупается болезнью, а бедность вознаграждается - возможно в другой жизни - здоровьем. Иными словами, выбор тут все еще запрещает дедукцию одной оппозиции из другой - например, возможную наживу на болезни (как особое, требующее изобретательства предприятие) или же бедность как всего лишь диетическое упражнение. И это будет уже третий выбор, "активный".

То есть от автоматического выбора можно перейти к "фактическому" выбору, который сопровождается тенью провиденциальной экономии(в стиле "за все надо платить"), но сам, похоже, снимается взаимной интериоризацией оппозиций, то есть освоением самой этой провиденциальности: т.о. от чисто пакетной дизъюнкции мы переходим к взаимной капитализации любых терминов выбора друг другом. И в итоге любой выбор оказывается не более, чем способом вложения в продуктивное противоречие, которое можно использовать, постоянно играя на субстанциально-акцидентальной двусмысленности. Вы не можете, иными словами, заставить меня сделать выбор, который я не смог бы обратить в свою пользу.

Пределом этой логики является тавтологический выбор: кем лучше быть - бедным и богатым или больным и здоровым? То есть выбор одной из оппозиций в качестве исключительного горизонта, который закрывает возможность как пакетирования, так и капитализации. В каком режиме вы предпочитаете жить - в режиме болезни/здоровья или режиме богатства/бедности, если предположить, что играть на их разнице уже не получится? Вот этот выбор сделать по-настоящему непросто.