Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Джонс

диамат для membra disjecta

О казусе Кабанова многие сейчас – вполне «логично» – заявляют, что это крах самосознания «креативного класса», который уютно считал, что ничего такого с ним не случится. Но, вообще говоря, тут могут быть три позиции: 1. фундаментализм (моральные ценности должны совпадать с бытовой практикой) и, соответственно, казус подрывает позиции жителей фейсбука; 2. идеализм (ценности отдельно, бытовуха - отдельно), который волей-неволей будет выбран для залатывания психической травмы; и, наконец, самая интересная позиция - 3. диалектический материализм, а именно: политизация "честности" и любых других моральных качеств возможна только при наличии некоего разрыва и противоречия между этими качествами и их выполнением, фетишем морали и довольно-таки беспринципной жизнью. Иными словами, они могут быть действенной силой, утверждаться в качестве чего-то автономного и акцентированного, вплоть до тотализации, именно тогда, когда не являются чем-то имманентно присущим жизненному миру (вроде "честности" купца, который знает, что воровать - не в его интересах), а, напротив, выдаются, выпирают из этого мира как ножик из кармана. Если такого разрыва нет, никакой морали как таковой тоже нет, а есть просто "добрые люди".

Чего, собственно, требуют, когда говорят, что мораль, полностью съевшая политический язык, должна быть реализована в жизни, в практике и т. д.? Только того, чтобы она перестала быть невозможным объектом, которому нет места, и именно поэтому он может быть сколь угодно активным, вписываясь в собственно политический контекст. То есть, возможны два случая «аморализма»: когда «морали» просто нет вообще как «класса» (собственно, бытовой аморализм, когда вопрос всегда в выгоде, или аморализм некоторых научных языков описания, вроде эволюционного натурализма), и совсем другой случай – когда в каждой ситуации есть аморальная дизъюнкция, когда позиция морали подтверждается именно тем, что действие было совершенно аморально. И именно эта вторая ситуация позволяет автономизировать мораль, представить ее в качестве парящей, отчужденной силы, не столько сердца «века» или опиума для народа, сколько ангела-истребителя. Только такое озверевшее суперэго может претендовать на парламент, но никак не мелкотравчатая мораль, полностью растворившаяся в Lebenswelt. Так что дело не в том, чтобы "не смешивать" моральные ценности с ценностями их носителей, а как раз показать, как первые приобретают силу именно за счет подрыва их вторыми.
Джонс

антагонизм против урбанистики

Несколько примечаний к лекции про «1%» (см. аудио и презентацию с картинками). Мемовую картинку из Леви-Стросса (деревня виннебаго, разбитая в репрезентации на две части, не стыкующиеся друг с другом) удобно применить для понимания политического значения урбанистики, которое связано с тем, что город представляется оператором возврата к политике как средневековой «науке города». Город – это просто идеологический «схематизм», позволяющий сейчас мыслить политические отношения и фундаментальные неравенства так, словно бы их можно было решить и устранить на расстоянии «вытянутой руки», «в шаговой доступности». «Сердце бессердечного мира» или религия современного гражданина, не понимающего, в чем причины именно такого, а не иного распределения совместной жизни. То есть, хотя все Новое время политика и управление формировались в качестве техник дистанцирования и абстрагирования (прежде всего, в виде фискальной политики, практик общенациональных армий, плановых экономик и т. п.), город все еще создает иллюзию, что это не так, что есть некоторое «доступное» пространство, в котором можно встретиться и договориться, одновременно прояснив, что же на самом деле не клеится в общественной жизни. То есть это идеологический интерфейс, который может работать только за счет эмулирования политики как «de civitate doctrina», т. е. decision making в непосредственно данном сообществе горожан-буржуа.

Интересно, как политические оппозиции урбанистики, которые воспроизводятся в ней со времен Джейн Джекобс, проецируются на деревню виннебаго. Так, Сеннетт недавно воспроизвел оппозицию «умного города» и живого города (с непременным sense of community), в варианте, например, Масдар vs. Бостон. В одном случае – строительства «умного города» с нуля (отсылающего к старым моделям технологических космополисов) – провозглашается первая ложная возможность решения антагонизмов, раздирающих общество: взмыть вверх над деревней виннебаго, создать «объективный план», и уже потом на его основе предлагать определенные инженерные и социальные решения. Надо просто «увидеть, как оно есть». Этот подход, естественно, ближе тем, кто склонен к «концентрической» модели деревни: именно из центра проще всего взирать сверху. Дело в том, что «концентрическая картина» (предлагаемая более привилегированными индейцами) всегда коннотирует саму реальность: идеология строится на невозможности помыслить такую реальность, которая не была бы строго упорядочена и гармонизирована, а потому концентрические круги (мандала и пр.) – это просто рентгеновский снимок идеологии как таковой. Такое инженерно-объективистское решение, хотя и упускает проблему антагонизма, который никогда не имеет объективного отображения (например, когда люди уже поругались, неизвестно, из-за чего они продолжают ругаться, а это ретроспективно стирает и любую возможную «причину», сводимую до статуса «повода»), все же логично вытекает из схематизма города как машины политической репрезентации: вид сверху – это все еще близкий вид, противоречивость которого именно в том, что «непосредственная данность» города (город на ладони) уже требует определенного дистанцирования, взгляда from space. То есть, чтобы реализовать «буржуазную публичную сферу», представить ее в качестве непосредственности, надо отвлечься и посмотреть извне, составить объективный план функционирования деревни в качестве набора механизмов и опций.

Противоположное идеологическое решение – это иррегулярная жизнь города как источник политического решения: внешнее решение антагонизма отрицается в пользу герменевтической самопроизвольности и аутентичности, которые должны создать общую смысловую рамку, производимую «подчиненными» индейцами, которые рисуют довольно хаотичный образ верха/низа и множества случайных точек дислокации. То есть надо не отвлекаться от города, пытаясь посмотреть на него свысока, а «углубиться» в него, вжиться, в надежде, что именно такое вживание позволит покончить с антагонизмом как разорванностью города на несколько частей, которые не находят объективного представления (кто-то всегда не свой, но не известно, почему). Понятно, что такое решение не позволяет обнаружить в самой этой «хоре» города источник антагонизма, а скорее подвергает его вытеснению. Поэтому, скажем, обычное (анти)утопийное решение предполагает не только «инженерно-модернистскую» практику умного управления, но и аутоконтроль позитивных чувств и признания: только в городе, где все граждане радуются общению друг с другом, системы безопасности и канализации работают без перебоев. «Добрый город» должен обязательно находится под присмотром автоматической системы охраны (например, у Шекли в «Координатах чудес» Кармоди встречает чрезвычайно умный и заботливый город-автомат Беллуэзер, из которого убежали все жители, именно потому, что он слишком заботлив и слишком печется об их хорошем настроении). «Умный город» – это и есть «живой город». Антиутопия – это, прежде всего, склеивание «умного города» с низовым и хаотичным городом «улочек и площадей»: в ней одно решение является условием другого, создавая циклическую структуру «управления/искренности», но в то же время одно условие дезавуирует другое.

Collapse )
penguin

Сердитый – давно не битый

Как я вижу, народ на годовщину Болотной развлекается еще и тем, что записывает себя в авторы: так же, как пол-Москвы, как известно, ездили в автозаках с Навальным, немалое число политических фигур и аналитиков записывают себя в авторы ключевых «мемов», например «рассерженных горожан». В том числе и «истинные» авторы, имеющие, конечно, тоже коллективный характер. Вопрос в том, насколько здесь вообще важна «функция автора».

Есть ли смысл заниматься генетической критикой термина «рассерженные горожане», «новые сердитые» и т.п., то есть выяснять, кто «придумал» эти термины, как если бы само их изобретение автоматически гарантировало авторство и на события, чтобы можно было бы разыграть некую постреволюционную политику копирайта? Сомнительность генетической критики понятна уже из того, что политический копирайт не действует на манер обычного, то есть по умолчанию. Дело в том, что «ввести» «мем» нельзя иначе, как закавычив его в качестве мема, то есть указав явно на то, что он уже существует как нечто сложившееся и придуманное кем-то иным. Быть автором в этой сфере можно только в том случае, если делаешь вид, что у кого-то списываешь, хотя бы у реальности. Например, в докладе ЦМР, где использовался термин «новые сердитые», кавычки говорят о том, что «сердитые уже есть» («налицо»), причем даже на уровне наименования. Любой действующий политический термин требует ретроактивности, то есть он должен постфактум организовывать то, что и так уже было понятно, но именно поэтому он отменяет возможность установления авторства: авторы есть только у недействительных терминов, которых, разумеется, тоже хватает. Придумать некий политический, а не политологический термин можно только в том случае, если он уже open source и если он уже существует в качестве именно «исполняемого текста» (как .EXE), а не просто докладного конструкта.

Но за этой небольшой структурной подробностью скрывается еще более интересный момент: внимание к тому, кто «сказал» первый и кто «занес» знания выше, выявляет слепое пятно в самой структурации терминов/знаний, своеобразный самообман в устройстве экспертного знания. Ведь что такое «новые сердитые» (и их аналоги)? Прежде всего, это просто феноменологическое описание, приложимое буквально ко всему. Так же как «недовольные», indignados и прочие близкие теермины. Какое бы социальное движение ни взять, от войны со школьной учительницей до свержения монархов, это «описание» феноменологически подойдет, будет выглядеть убедительным – как «сонная сила», vis dormitiva, опиума. «Почему они делают это? – Потому что они недовольны». Оно может сгодиться и не в качестве описания, а как «наброс», поскольку можно произвольно набрасывать его на любой участок социальной реальности, который, в такой проекции, действительно начинает отсвечивать «недовольством». То есть мы имеем дело со своеобразной политаналитической схоластикой, создающей произвольные угрозы из «сонных сил» и «флогистонов».
Collapse )
Джонс

враги сожгли систему логики

В чем проблема оппозиции врага/друга, которая, вероятно, на время снова привлечет внимание мыслящей общественности? Не только в том, что де факто тот же Шмитт оговаривается, что речь идет не просто об эмпирическом враге (например, теще), а о "публичном". А раз так, как честный человек, он должен долго и нудно отвечать, что такое публичность, почему есть публичные враги и непубличные (если есть), что определяет публичную предикацию врага и т.д., но этого не делает - дескать, и так понятно. Проблема совсем в ином. Например, есть "истина и ложь" как термины логики. Но сама логика возможна лишь в разных системах исчислений, которые - не просто разнообразие формализмов, а именно эволюционирующее множество механизации самих способов "обработки" истины, благодаря которым какие-то высказывания становятся истинными, а какие-то ложными, то есть сам знак "истинно" начинает циркулировать по множеству высказываний. Логика - это именно способ такого отношения к истине, который позволяет экономизировать ее, а не удостоверяться каждый раз в ней, то есть, иными словами, логическое исчисление нужно, чтобы мы могли продуктивно отличать истину от лжи, не зная, вообще говоря, в чем именно заключается истина. Эта обработка, например, позволяет выводить одни высказывания из других, соединять их, разбивать и т.д. И эволюция идет, скажем, от силлогизма до булевой алгебры и далее. Одна система может эмулировать другую, но не сводится к ней. Более поздние системы реализуются в механизмах, которые принципиально не могут быть построены на базе силлогизма (компьютер). Грубо говоря, истиной может быть что угодно, игра идет вокруг способов ее ресайклинга, в котором сохраняется именно знак, то есть оппозиция истина/ложь.

Точно так же и с другом и врагом как "базовой" оппозицией: разные системы по-разному производят и исчисляют эти термины, но "на поверхности" они остаются всегда одними и теми же. Более того, упускается из виду то, что более поздние системы механизации исчисления врагов позволяют построить принципиально иные социальные механизмы (например различие между дореволюционными и наполеоновскими армиями). Враги и друзья действительно представляются "провиденциальной" подкладкой всей истории в целом, но лишь потому, что они субстантивируются, тогда как на деле являются лишь подвижными терминами принципиально не сводящихся друг к другу исчислений. То есть, если брать тот же пример, мы начинаем думать, что под терминами false и true всегда скрывается какая-то одна и та же "Истина" и одна и та же "Ложь", лишь скрытые (вытесненные и забытые) формально-механической системой логики, тогда как реальное значение имеют не эти мифические референты, а именно способы перехода в каждой логической системе от одного условного термина (фактически плейсхолдера) к другому, способы их разнесения и конъюнкции, выведения и нейтрализации. То есть Шмитт - это, конечно, тот же Хайдеггер, решивший, что логика false and true - и есть радикальное предательство алетейи. Но в человеческой истории нет архиврагов точно так же, как у греков не было алетейи.
Джонс

выбрать всё

Известный выбор "быть бедным и больным или богатым и здоровым" , естественно, сам по себе содежит устранение выбора, поскольку предполагает пакетизацию благ, которые между собой никак не связаны. Кажется, что все блага легко оцифровать, и тогда, конечно, выбор между ними будет не сложнее переключения свитча с плюса на минус. Критикуя этот выбор, в котором может ошибиться лишь идиот, несложно прийти к выводу, что "реальный выбор" - это, конечно, "быть бедным и здоровым или богатым и больным", поскольку такие конъюнкции вполне реальны. Проблема в том, что они опять же мыслятся в качестве произвольного пакетирования: члены обеих оппозиций складываются как акциденты, так что из одного нельзя извлечь другое, и выбирать их можно действительно только в качестве пакетов, где в придачу, то есть в нагрузку, к одному идет к другое. Такая нагрузка выбора обычно дополняется некоей ноуменальной экономикой, где богатство, к примеру, покупается болезнью, а бедность вознаграждается - возможно в другой жизни - здоровьем. Иными словами, выбор тут все еще запрещает дедукцию одной оппозиции из другой - например, возможную наживу на болезни (как особое, требующее изобретательства предприятие) или же бедность как всего лишь диетическое упражнение. И это будет уже третий выбор, "активный".

То есть от автоматического выбора можно перейти к "фактическому" выбору, который сопровождается тенью провиденциальной экономии(в стиле "за все надо платить"), но сам, похоже, снимается взаимной интериоризацией оппозиций, то есть освоением самой этой провиденциальности: т.о. от чисто пакетной дизъюнкции мы переходим к взаимной капитализации любых терминов выбора друг другом. И в итоге любой выбор оказывается не более, чем способом вложения в продуктивное противоречие, которое можно использовать, постоянно играя на субстанциально-акцидентальной двусмысленности. Вы не можете, иными словами, заставить меня сделать выбор, который я не смог бы обратить в свою пользу.

Пределом этой логики является тавтологический выбор: кем лучше быть - бедным и богатым или больным и здоровым? То есть выбор одной из оппозиций в качестве исключительного горизонта, который закрывает возможность как пакетирования, так и капитализации. В каком режиме вы предпочитаете жить - в режиме болезни/здоровья или режиме богатства/бедности, если предположить, что играть на их разнице уже не получится? Вот этот выбор сделать по-настоящему непросто.
Джонс

Демократия вскладчину

Очередная агитка от Жижека

Очень перспективная идея спасения демократии: когда Сириза победит и денег в стране не будет, греческой демократии мы будем помогать за счет "solidarity tourism". Леваки со всей Европы и России отправятся коллективно отдыхать на берега морей, тратить заработанное в Германиях и в Русско-Азиатском Капитализме. Путевки надо уже сейчас бронировать. То есть, получается, что демократия (вернее коммунизм) - это общество, которое должны коммунисты оплачивать вскладчину. Как фонд. Собственно, почему бы и нет - нельзя ли купить хотя бы небольшую демократию-на-паях, всем миром? Может, коммунизм способен существовать действительно только в одной и желательно небольшой стране, куда состоятельные коммунисты и сочувствующие будут приезжать на каникулы? Каникулы не Гегеля, а Маркса, окончательное разделение политики и экономии.
Джонс

Хабермас и инопланетяне

Пока мы можем оставаться инопланетянами с «эпистемическим» измерением в глазу, можно быть демократами. И, например, понимать, что отсеивание грязных элементов им же и на пользу – более того, если поместить такую социальную и дискурсивную грязь в лабораторные условия «делиберации», она очень быстро станет чистой (Хабермас приводит несколько примеров таких экспериментов, в которых рациональное обсуждение позволяло участникам быстро менять свои некритические мнения и приходить к «взвешенному» и рефлексивно обоснованному суждению). Политический дискурс должен работать как своеобразная «мойка» (laundering), которая превращает одну традиционную картину общества в другую...
Джонс

Ахилл и Азбука вкуса

Предположим, манифестант X должен пройти маршем по фешенебельной улице из точки А в точку Б. На отрезке АБ имеется N точек всевозможного потребления и бытовых услуг, как то Азбуки Вкуса, Глобус Гурме, Уильям Басс, различные банки и другие заведения. X может заходить в каждую из точек, пребывать там какое-то время и выходить. Вопрос: при какой траектории "заходов" политический ангажемент выполнен и сертифицирован, а при какой - фальсифицирован "секулярным" поведением? Должен ли X "идти строго к цели", или же он может отлучаться, чтобы освежить память о "нормальной" жизни? Можно ли рассчитать некую формулу политической субъективации, при которой достигается оптимум посещенных точек n (<=N), а также времени пребывания в них? Или же такая формула должна соотноситься с общим хронометражем митинга?

Очевидно, что здесь есть минимум два радикально разных подхода. Первый предполагает, что политическое участие - разновидность "воздержания" и аскезы. Соответственно, нормативная форма политического участия - это марш , где n = 0. Традиционная форма обнуления - "колонна". С точки зрения колумниста, любая отлучка в сторону потребительского поведения представляется нарушением и предосудительным непостоянством. По сути, именно под колонну подстроены современные полицейские меры, превращающие определенную часть города в совершенно закрытую зону, то есть создающие своеобразную вакуоль, голый и абсолютно гладкий канал, по которому проходит колонна так, что ей буквально негде задержаться и не за что зацепиться. Иными словами, классическая политсубъективация принципиально негирует собственно городскую среду, так что все эти "мелкие подробности" урабнистического жизненного мира для нее вредны, а осознать этот вред помогают стандартные дисциплинарные меры. Колонна - аскетический политкаток. В итоге, разумеется, любая улица превращается всего лишь в "проход", нейтральный и виртуальный: пройти можно где угодно и куда угодно, поскольку его поверхность в любом случае уже покрыта скользким нейтрализатором полиции/ангажирования. Другая проблема этой стратегии - очевидная "ненормальность", поскольку горожанин по своей природе должен заходить в "заведения", не имея на то никакой нужды, а не воздерживаться от потребления на манер монаха.

Принципиально иной ход - это, конечно, осцилляция, когда марширующий X попеременно заходит в максимальное число заведений и выходит из них, на выходе каждый раз встречаясь с потоком, который манифестирует " в собственном смысле слова". Но весь фокус в том, что этого "собственного смысла" уже нет, да он и не нужен. Хотя каждый конкретный X в любой момент находится либо "внутри", либо "снаружи", то есть, буквально говоря, либо "в политике", либо "вне политики", все множество манифестантов оказывается одновременно "и там", "и тут", то есть оно размазано как волна электронов вокруг атома, обретаясь все время в районе дверей или окон. Идеальная модель подобного манифестанта - тот самый Х, который оказался заперт в чрезвычайно быстро крутящейся двери, и потому не может попасть ни туда, ни сюда. Хотя его позиция - на границе, в действительности эта граница не имеет ничего общего с "наблюдением", с классической позицией эстетического взора, вычленяющего универсальную истину, или положением "симпатизанта". В данном случае мигание между "внутри" и "снаружи" позволяет с легкостью смыкать политические и неполитические позиции, оправдывая одно другим. Тем самым достигается несколько преимуществ: "территория" революционной волны, в отличие от потока, всегда больше, поскольку она захватывает все пористые поверхности заведений; "шок" политического стирается до нуля, поскольку никакая граница никогда не преодолевается именно благодаря вечной осцилляции; любая политическая декларация выступает не более, чем отслоившейся коннотацией, оставшейся от этого движения на границе, но не значимой для него. В конечном счете, реализуется (конечно, как фантазия) базовая политическая мечта - фундирование политического в абсолютно неполитическом характере произвольного потребления. Внутреннее начинает коннотировать внешнее с необычайной легкостью: например, покупая утиные грудки в АВ, ты помогаешь в борьбе с режимом. Главное, делать это, глядя вкось.

Первая стратегия предполагает неспособность работать с бесконечно малыми политическими величинами - то есть это буквально стратегия Ахилла, который может куда-то попасть только одним-единственным шагом, не размениваясь на промежутки. Колонна (и прочие формы) - это техники бесконечного удлинения шага, который должен стать Первым и Последним. Политический субъект тут шагает только раз, и этот шаг уподобляется выстрелу, признанию, основанию, конституции и т.п. Вторая - исчисление бесконечно малых, позволяющее каждый шаг разделить на бесконечное множество промежутков, на каждом из которых можно не идти, а, напротив, отдыхать. Ахилл не знал того, что главное, когда бежишь за политической черепахой, - не пытаться ее догнать на каждом шаге, а, напротив, на каждом шаге отдыхать и набираться сил, поскольку шагов бесконечно много, и отдых не повредит. Более того, именно возможность в каждом шаге "посидеть на дорожку" обеспечивает конечную победу Ахилла, овладевшего инфинитезимальными политическими практиками: интегрирование нулей, зависаний в "обычной жизни" и бессмысленных взоров в окно, должно создать политическую реальность, которая в противном случае остается всего лишь проектом, "технологией", иерархией (как чем-то архаичным и одновременно наносным). Волнообразный Ахилл должен догнать черепаху, поборов ее своими посиделками, то есть принципиально иным режимом медлительности. Единственная проблема - это направление: отдыхая и набираясь сил в каждый конкретный минимальный момент, Ахилл, конечно, становится сильнее, но он рискует утратить всякий мезо-уровень движения: догнать черепаху и полностью задержаться на посиделки в ней.
Джонс

штаатистика и псевдослучайный выбор

Переформатирование руин тайного голосования можно сравнить с обменом статистики (как государственной науки par excellence) на "справедливую" Считалку.

Считалка - странный механизм «случайного» выбора. Хотя выбор осуществляется и кажется случайным, на деле результат зависит только от позиции говорящего и выбранной считалки. То есть выбирать нужно их (хотя их никогда не выбирают, они уже "сложились" на момент считания), поскольку при известном количестве участников и известном количестве слогов произносить саму считалку не требуется – ее исход строго детерминирован. То есть это якобы справедливый выбор, который в действительности происходит на совсем другом уровне - например на случайной расстановке людей вокруг считающего и выборе самого считающего. Считалка дважды "сфальсифицирована" (ситуацией и речевкой), но неизменно порождает перформативный результат справедливости, с которым невозможно поспорить.

Таким образом, сейчас, судя по всему, политически происходит сдвиг от "слепой оценки" статистического толка, которая всегда относится к любому материалу и заявлению как к внешнему, как к всего лишь физическому явлению, но именно потому гарантирует "нейтральность" и справедливость результата, к псевдослучайности, полностью детерминированной ситуацией (расстановкой участников) и выбранным количеством слогов, но производящей справедливый исход как перформативный эффект самого - с научной и статистической точки зрения бессмысленного - подсчета. То есть режим полностью меняется, стирая внешнесть дисциплинарного статистического механизма. Нейтральную карусель голосов сменяет хоровод рецитации. Либеральная демократия - это все еще штатистика, революция - большая считалка. Главное - не забыть вынуть ножик из кармана.