Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

Джонс

напуганные Хайдеггером

"мышление — это не усвоение и воспроизведение правильных мнений, а одинокое и опасное предприятие, в котором нет и не может быть проверенных, наверняка ведущих к успеху стратегий." (http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Razmyshleniya-o-Boge-v-vek-tehnologij)
Конечно-конечно, вот только проблема с тем, что такого рода максимы сами являются не чем иным, как очень даже "правильными мнениями", руководствующимися элементарной бинарной логикой.

В принципе то же самое перформативное рассогласование демонстрируют просвещенные "мудрецы", отказавшиеся от техники и просветившиеся в гималаях: в любых высказываниях они изрекают абсолютные тривиальности. НО у них есть оправдание в том, что они вообще не работают на уровне дискурса (то есть речь для них - просто не их дело, т.е., по сути, любая их речь - это для них иностранный язык, построенный из штампов, тогда как их новый langue natale- это уже нечто вне-языковое, поскольку второй раз им надо родиться не от языка). Тогда как в случае с философией это, конечно, не действует. Здесь невозможно в речи помечать разрыв, который указывал бы, что эта речь - всего лишь внешняя условность, конвенция, которая ничего не значит. То есть тут нельзя делать вид, что "всего лишь так говоришь".
Джонс

еще одна причина для молчания

Известно, что во многих слабо кодифицированных областях гуманитарного производства не существует не только сколько-нибудь надежных критериев определения качества текста (высокого/низкого уровня), но и консенсуса среди экспертов. Даже в относительно хорошо сработанных группах (редакциях, издательствах и т. п.) нередко можно встретить ситуацию, когда один и тот же текст одними оценивается как «гениальный», а другими – как «бездарный» или «безумный». Причем в следующем раунде, например с другим текстом, оценки могут измениться на противоположные — то есть нельзя сказать, что имеет место просто экспрессия индивидуальных установок.

Помимо чисто институциональных причин во всей этой механике оценок есть занятный когнитивный момент: а именно проблема со «средними» продуктами, которые как раз и должны составлять мейнстрим. Поскольку критериев не существует, а всякая экспертная оценка таит в себе условия для возобновления конкуренции внутри самих экспертов, любые «средние» оценки легко приравниваются к «неопределенным». То есть к «плохим». В условиях борьбы и невозможности ссылаться на внешние критерии «среднее» является самой неудачной ставкой. По большому счету, история оценок «великого» и «экстраординарного» – идеальное поле для специалистов по поведенческой экономике в стиле Канемана, которые могли бы, скажем, показать, что «крайние оценки» выигрывают просто уже тем, что они более убедительны для самого оценивающего. Нам обычно не нравится, когда мы оцениваем не слишком интенсивно, такая «слабая оценка» ощущается как собственная неуверенность. Куда лучше «рубить с плеча»! Разве не кажется такой сплечеруб смелым и уверенным – прежде всего, самому себе? То есть на первом (условно) этапе крайняя оценка выгодна когнитивно, поскольку предлагает убедительную историю, связывающую данный продукт с некоей более общей историей (например оценкой автора), подтверждающей, опять же, компетентность и проницательность оценщика. Известно, скажем, что в российской среде многие гуманитарии считают ненужным читать книги коллег, просто потому, что «они и так их знают» (авторов, а не книги). Мы получаем удовольствие от крайности, ведь, в конечном счете, чем более оценка крайняя, тем большая для нее нужна коммуникативная отвага и проницательность (особенно если остальные не готовы на крайность). На втором этапе такая крайняя оценка неизбежно сталкивается с противоположностью (например мнением другого эксперта), что вызывает желание еще больше инвестировать в крайность, поскольку символическая конкуренция не может быть выиграна путем «сведения к среднему». Никому не интересно прийти к «средней», но блеклой и «неубедительной» оценке.

В результате, к примеру, некоторые традиции построены на исключительно крайних оценках. Аналитическая философия (единственная, которая попыталась решить эту проблему путем выстраивания наукообразного рамочного аппарата) принимает, по сути, «континентальную» философию только до Канта, тогда как вся немецкая классика (начиная с Фихте) истолковывается как нечто крайнее, безумное, не заслуживающее внимания и т. п. Эти оценки были сделаны так давно, что уже не являются проблемой.
Collapse )
Джонс

Зачем нужна ООО

Недавно B&N, выпустивший для Nook версию "Войны и мира" Толстого, заменил слово "kindle" в тексте перевода, где оно встречалось, на "nookd". Это очень правильный подход, если его развить, поскольку зачем нам знать о всяческих вещах, которые описываются у Толстого, Достоевского, Бальзака и т.д., но не иметь возможности их купить!? К чему нам, к примеру, знать, что такой-то герой пил кларет или шабли, если не указана конкретная марка и бутылка, которую можно приобрести в магазине? Надо дополнить и отредактировать, указав и прописав, чтоб читатель понимал близость своего жизненного мира и вымышленного. Пусть, к примеру, Корейко потребляет экологически чистые продукты какой-нибудь "Избенки".

Т.о. литературные вещи - не более, чем плейсхолдеры для современного продакт-плейсмента. Они на самом деле никогда не существовали, а только ждали рынка. Например, во что могут одеваться герои бала с Наташей Ростовой, если одеть их сейчас? Не в "Дольче э Габбана" ж. В общем, простор для деятельности велик, найдется дело для филологов и рекламщиков (по крайней мере у первых не будет ломки при трансформации во вторых). И наконец стал ясен смысл литературы как явления в целом: это идеальный запасник вешалок и плечиков для товаров будущего, общечеловеческая витрина с манекенами, к которым подойдет все что угодно. Ну и библиографический список, как совершенную архаику, должен заменить - по крайней мере при издании классики - прилагаемый каталог потребленных героями и сюжетами товаров, желательно с веб-адресами соответствующих магазинов.

Тут же становится понятен поворот к объектно-ориентированной онтологии: ведь в классической философии объектов нет, соответственно нет плейсхолдеров для маркетизации. У Хайдеггера Dasein вообще ничего специфического не потребляет. В лучшем случае - сидит с молотком, кувшином, грелкой, и сам все сочиняет - и товары, и слова. Литературно-философские плейсхолдеры не должны быть родовыми вещами, это не убедительно. У Канта или Сартра ситуация не лучше. У большинства советских философов единственный объект - стул или стол (наверно, их заранее скупили отечественные производители уродской офисной мебели). Фору могут дать разве что греки, у них еще был заметен какой-то содержательный вещизм, но они требуют серьезной обработки, привлечения классических филологов, чтобы как-то вразумительно заполнить контуры ушедших навсегда объектов - кифар, цикут, номосов-логосов. Но, в общем, эта проблема решаема.
Джонс

Гераклит как Гераклит

К заметке Т.Левиной (http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Kopirajt-na-Geraklita-istoriya-filosofii-protiv-filosofii) и несколько повторяя сказанное на круглом столе.

Трансцендентальный аргумент Ахутина vs. Муравьева ("как заниматься историей философии, если не знать, что такое философия") работает только в том случае, если он систематически пропускает и стирает кавычки, вернее их продуктивную роль. А работа историка построена как раз на позиционировании кавычек вокруг слова "философия", которые методологическим движением превращаются в скобки, за которые выводится "смысл" слова, якобы позволяющий отличать один объект от другого. Точно так же историку монархии не обязательно быть монархистом, поскольку он работает с монархией в кавычках, вскрывая - при случае - внутреннюю неоднородность самого этого явления, привычно подверстываемого под ноэматическое единство. Философ - в таком традиционном изложении - оказывается маньяком "описаний", которые только и должны гарантировать единство объекта, тогда как историк рассматривает свои объекты через "жесткие десигнаторы": даже если Гераклит не окажется состоятельным философом, историческая реконструкция его текста все равно состоятельна. То есть Гераклит - это Гераклит, даже если он не философ - если, например, философ в "диалоге" с ним выяснит, что он умалишенный (его "описание" как "философа" выступает в качестве оправдания дисциплинарного разделения, отправной точки, а не аксиомы). Тогда как философия в итоге изображается весьма консервативным аргументом, стирающим кавычки и вообще все пунктуацию в континууме "беседы с древними", что оборачивается принципиальной невозможностью различения каких-либо препинаний в самой мысли. Впрочем, повторение подобных споров (их диспозиция в данном случае ничем не отличается от того, что можно было встретить на отечественной сцене и двадцать лет назад), говорит лишь о локальном отсутствии дискурсивных координат для собственно современной философской работы, каковое отсутствие восполняется "диалогом". Сегодня это абсолютно ложная альтернатива: трансцендентальное единство континуума vs. "внешняя" история, неприемлемая в силу своей трансцендентальной незаконнорожденности.
Джонс

Ницше как pulp

Более чем вековая популярность Ницше объяснима не тем, что он какой-то особенно сильный философ, а тем, что невозможно читать его и одновременно уважительно относиться к собственному чтению, не придумывая какого-либо мета-комментария к тексту, некоей виньетки или же "развития" того или иного хода. Речь идет о весьма специфической "плодотворности": если не дополнять Ницше собственными вложениями, ощущение ерунды будет слишком навязчивым, поэтому, разумеется, оправдание его текста собственными мыслями равносильно оправданию собственного времяпрепровождения. Нельзя заниматься такими глупостями, как "чтение Ницше", если не сделать это чтение концептуальным предприятием. Иными словами, проект "Ницше" - это длительная логодицея, позволившая аккумулировать такие прибавочные мысли на одном "аккаунте". Это же объясняет, почему, собственно, нет большой связи между Ницше, которого читают в метро, и "философией Ницше". Разумеется, это не отменяет его гениальности, поскольку создать такой требующий дополнения - за счет умаления непосредственного достоинства чтения - текст сложнее, чем просто нечто "основополагающее" или "глубокое". В этом Ницше выше и Канта, и Хайдеггера и очень-очень многих. Ницше - это pulp philosophy, которая смогла стать собой за счет апроприации профессионального читателя.
Джонс

величайшие философские гонорары в истории человечества

Занимательная история 2001 года из старого журнала Lingua Franca про анонимного метафизика-миллионера, который предлагал за рецензию своего текста "Coming to Understanding" по 12 тысяч долларов.

Собственно, все это выглядит довольно грустно: дело даже не в том, что сегодня мало кто уже помнит о метафизиках-"мейхемитах", которые тогда якобы блистали. Вопрос именно в структуре коммуникации/философской работы, которая была выявлена подобными инвестициями. Собственно, Сандерс как аутсайдер разочаровался в профессиональном сообществе философов как "клике", однако могло ли быть иначе? По сути, он исходит из типично аутсайдерского представления о том, что "вот философы, они думают". Что есть место, где происходит некая работа. Одновременно деньги - это просто способ актуализировать эту работу, купить кусочек платоновского рая, перенаправив его на отдельный текст. То есть человек платил не за "вход в сообщество", не за "диссертацию", а за серьезную работу, чтобы она была сделана "так как надо" (например, чтобы текст далее можно было развить). Но именно это сделало ее невозможной: факт неслыханного гонорара заранее фальсифицировал любой содержательный результат, в котором уже нельзя было отличить результат особенно "выложившихся" философов от простой "отработки гонорара". То есть само требование "честности", оплаченное круглой суммой, создало шизофрреническую ситуацию ("обсуди это честно, но так, чтобы невозможно было отказаться от собственного ангажемента", или: "обсуди это честно, но так, чтобы твое внимание, одобрение и эмоциональная вовлеченность точно соответстовали пунктам договора"). Что еще неприятнее, и что, разумеется, является оборотной стороной разочарования Сандерса - выяснение того, что эта "настоящая работа" может быть лишь сымитирована сверхинвестициями, тогда как в обычном случае (профессиональных каналов) никакой работы по дефолту не предполагается вообще: академия существует как прокрастинация самой себя. Изнутри она занимается не столько мистической "работой", сколько фильтрация и блокировкой, а попытка эту систему актуализировать, привести ее в соответствие самое себе, создает лишь чистый фейк: само производство мысли является не более, чем следствием экстраординарного подкупа. Ну и, конечно, не стоит думать, что, в отличие от (вероятно) посредственного текста Сандерса, тексты порождаемые изнутри и канонизируемые в качестве гениальных действительно переживают некие периоды "работы", которую пытался Сандерс купить, или рождаются в ареоле "реального обсуждения". Скорее, как показывает история ЛФТ, имеет место сложная траектория "вхождения" и апробации (а также обвинений в плагиате и т.п.), которая в каждом пункте именно "признанием" тривиализирует содержание, пытаясь стереть экономический избыток будущей гениальности.

Особенно забавно и то, что Сандерс решал проблему контингентности. Правда, через более классическую инструментализацию/телеологизацию.
Джонс

Вперед к победе спекулятивного реализма над собой

herr-und-knecht прочитал вчера в МФК ударную лекцию, я, честно говоря, давно с таким интересом не наблюдал за развитием концептуальной интриги в рамках одного выступления. Даже была раскрыта героическая роль Мариона, которая для меня оставалась тайной)) Надеюсь, что содержательно это удастся продлить в письменном виде.

Что касается "скептиков" и тех, кто предпочитает на глазок определять процент белиберды в философском тексте, дабы предупредить остальных, этих евнухов от философии и санэпидемиологов мыслительных потоков следует предоставить самим себе и их пастве.
Джонс

Делез и спекулятивный реализм

Послезавтра давно ожидаемое событие в МФК:

Делез и спекулятивный реализм


Можно ли указать на основной конфликт, являющийся средоточием того «различного», вечное возвращение которого конституирует поле боя под названием «философия Делеза»? Беседа будет посвящена попытке дать положительный ответ на этот вопрос: представить делезовские концепты во всей их множественности как армейские подразделения, принимающие участие в столкновении между двумя стратегиями по производству имманентного невозможного; указать на то, как суть этого столкновения, остающаяся затемненной в пространстве делезовской мысли «для себя», проясняется при его ре-актуализации и радикализации в противостоянии Мейассу/Харман, и поставить вопрос о возможности превращения этой империалистической войны за обладание имманентным невозможным в войну гражданскую.


Время проведения: 14 июля 2011 г., 19-00
Место проведения: Малая Ордынка, 25, 2-й этаж, аудитория №222
Организатор: Йоэль Регев
Карточка события на сайте Московского философского колледжа

Регистрация на событие
Джонс

О так называемом "зле"

У Канта было представление об «изначальном зле» в человеческой природе, которое, можно сказать, находится «по ту сторону принципа удовольствия», то есть по ту сторону обычной «патологии». Но эта попытка радикализовать зло, по сути, относится к маргиналиям политической философии и конструкции западной политики в целом. Последняя управляется платонизмом, предполагающим (например, со времен «Менона»), что зло совершается только по неведению, то есть не существует интенционального зла (для агента зло всегда – либо какое-то благо, либо инструмент для такого блага)...

Политически эта базовая схема предлагает отслеживать тех, кто близок к ничто, поскольку они способны спасаться от собственной ничтожности, обрекая на ничто других (рессентимент). Иначе говоря, эта логика бытия исходно работала на господ, тех, кто обладает «полнотой бытия», в отличие от «ущемленных», хотя Бадью и попытался, не без успеха, повернуть ее в другую сторону.

http://russ.ru/Mirovaya-povestka/Shemy-zla

Помнится, в одном ныне распавшемся философском триумвирате "Злого, Психа и Дурака" я занимал первую позицию, так что могу говорить со знанием дела.